Музей коллективизации в Герасимовке

Между прочим, если преступление - дело рук родственников, то неужели за целый год они не смогли выбрать лучшего момента и ограничиться душегубством хотя бы одного внука? Неужели решившись на самосуд, убивали своих кровиночек намеренно жестоко?

Я перечитываю ксерокопию безграмотного <Протокола подъёма трупов>, хранящуюся в музее и вручённую мне Ниной Ивановной. Мурашки на коже - лишь самая поверхностная реакция на осознание: мальчикам было очень больно перед смертью.

Дочь Матрёны Арсенть-евны Шатраковой, двоюродной, к слову, сестры убиенных, Ирина ТОНГОЧИНА уверяла Анну Пастухову, что мать Павлика и Феди, при жизни каждый год приезжавшая в годовщину смерти детей из Крыма, где обосновалась, в Тавду, обязательно заходила в дом Шатраковых. То есть к дочери предполагаемого убийцы, за убийство расстрелянного. Возможно ли это? Ещё маленькая деталь: Татьяна Морозова никогда не говорила о погибших сыновьях. Вспоминала молодость, детство, жизнь в Герасимовке: И всё.

Про Павлика Ирина Дмитриевна заметила: <Не доносил... Ума бы не хватило на такое. Он голодный мальчик был. В Герасимовке ходил по домам яйца собирал. К родственникам заходил поесть: Он и не знал, что отец давал эти справки>. С Ниной Ивановной Купроцевич спорить не буду, но государственная вариация на тему <Кто виноват?> трещит по швам - сплошная нескладуха. Хотя - помните? - с развитием социализма классовая борьба нарастает. В ход идут любые провокации. Кому была выгодна смерть мальчишек, если развязала она руки властям, боровшимся с несогласными? Вопрос, естественно, риторический.

Поднимаясь на второй этаж - пока в воображении, - мы вновь сталкиваемся с красным колесом. Видим его уже в полный рост, убеждаемся лишний раз в том, насколько оно велико, холодно, жёстко. Его можно потрогать, ощутив мертвящий холод камня, а можно, неосторожно повернувшись, оцарапаться о неровную поверхность. В третьем зале музея начинается история семьи Морозовых.

История Герасимовки. Мы уже вполне подготовлены и знаем: простых решений не бывает.

В центре - события 3 сентября 1932 года. В двух совершенно одинаковых витринах, композиционно повторяющих одна другую, обустроенных одинаковыми экспонатами и фотографиями одного и того же мальчика в старом картузике и пионерском галстуке, - две версии. Официальная, хрестоматийная, та, которую несколько поколений советских школьников изучали на уроках. По которой детей настраивали делать свою жизнь. Безжалостная версия и жестокая. И иная, появившаяся в последние годы, версия разоблачительная, срывающая маски, выводящая на чистую воду. Но, в сущности, столь же безжалостная и жестокая. Правда у каждого своя, завязывается давно ожидаемая полемика. Нет, не так. Правда всё-таки одна. И правда эта - в том, что нельзя ввязывать детей в беспощадные и свирепые игры взрослых. Безразлично, кто эти игры зачинает - коммунисты ли, демократы: Поэтому мне показалось очень важным воспользоваться предложением Юрия Калмыкова и установить в этом зале ещё третью витрину, где вместо биографии Павлика Морозова будет просто чистый лист бумаги. Мы ведь, в самом деле, не имеем достоверной информации о случившемся.

Братья похоронены в центре деревни. Над могилой - обелиск. Несколько лет назад какие-то приезжие покушались на скульптуру паренька с постамента. Жители встали стеной. В прошлом году 3 сентября здесь прозвучали слова покаяния. <Павлик и Федя, простите нас, - сказали люди. - Простите нас, взрослых, что обманом и местью вы были втянуты в серьёзные недетские игры, что мы не уберегли вас от беды. Простите, что, возвеличивая и возвышая, не думали мы о вашей чести и достоинстве, что не стали заслоном на пути клеветников и очернителей ваших чистых имён, что с нашего молчаливого согласия ваши короткие жизни стали темой для не совсем приличных анекдотов. Простите нас, дети>.

Когда-то в Герасимовке было много колодцев-журавлей. Потом провели водопровод - нужда в них отпала. Теперь, говорят, собираются возрождать. Нет ничего лучше чистой колодезной воды. А кроме того, заглядывая в глубину колодца, мы словно здороваемся с теми, кто делал это до нас. С предками.

Узелок на память

Подлинных вещей в музее практически не сохранилось. Разве что коллективная фотография класса с обведённым, чтобы не ошиблись, личиком школьника, который и пионером-то вроде не был. Потому что не было в деревне никакой пионерской организации. Зато сохранились с тех тяжких времён карта полушарий да счёты. Да парты - тесные, затёртые школьные парты, о которых сегодняшние ровесники Павлика слыхом уже не слыхивали.

Юрий Калмыков полагает: эту зону надо сохранить заповедной; а чтобы не возникало соблазна потрогать экспозицию руками, кусочек на память отколупнуть, вместо музейной верёвочки отделить пространство репродукцией карты и счётов в скульптурном варианте. На счётах - в камне - отложить количество жертв коллективизации в Герасимовке, на Урале, в стране. На карте написать одно слово - <Герасимовка>, пропустить под ним каменную ленточку, которая как на ладошке удержит <деревеньку>, обовьёт, обнимет весь мир, перекинется на счёты, соединит былые жертвы друг с другом и завяжется узелком на память в правом нижнем углу.

<Унылая пора. Очей очарованье!> - прочитаем мы мелом написанное на доске напоминание. Осень: И уже на обратном пути, спускаясь по лестнице, обнаружим не замеченную до сих пор под потолком цитату: <Какие искривлённые, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как перед ним весь был открыт прямой путь: Всех других путей шире и роскошнее, он, озарённый солнцем и освещенный всю ночь огнями, но мимо его в глухой темноте текли люди:> Гоголь. <Мёртвые души>.

Закончив выступление, взволнованный, Юрий Викторович вышел перекурить. Молча переживали подавленные услышанным герасимовцы. Ирина Ивановна Зинькова прижала руку к груди. <Давит>, - пожаловалась тихонько. Протягивая валидол, я спросила: <Ну, как?> - Глобально, ёмко, пронзительно:- начала она. Чуть сбилась и добавила: - Потянем ли? Оттого и сердце разболелось.

Всё же верю: потянем. И появится на Урале музей, напоминающий: нельзя железной рукой загнать человечество в счастье. Нельзя жить вопреки хорошо известным библейским заповедям (или кодексу строителя коммунизма - кому что

НАША СПРАВКА

Герасимовский Музей коллективизации может пополнить уже существующую международную коалицию музеев совести, которая объединяет музеи, созданные в местах явных нарушений прав человека. Из российских в коалицию входит пока единственный мемориальный комплекс - <Пермь-36>, или, как его называют полностью, Музей истории политических репрессий и тоталитаризма. Экспози-нравится). Нельзя - и это уже Достоевский - построить светлое будущее, если в основу его заложены детские слёзы. Они, эти слёзы, непременно размоют фундамент. И здание рухнет. А ко всему вышесказанному мы смело сможем поставить рубрику - <Проверено на себе>.

Екатеринбург - Герасимовка.

<Пермь-36> стараниями энтузиастов была открыта на месте последнего политического концлагеря России. Помимо пермского музея в коалицию входят Музей жертв хунты (Аргентина), <Работный дом> (Великобритания), Дом рабов (Сенегал), Музей освободительной войны (Бангладеш), Музей эмиграции (США), <Теразин> (Музей-гетто в Чехии), Музей апартеида (ЮАР).

Источник: Вечерний Екатеринбург